История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Один из её соблазнителей погиб почти в то же время от меча – человек, соединявший преимущество знатного происхождения с лёгким умом и красноречием, которым не сумел воспользоваться как должно. Семпроний Гракх начал преступную связь с Юлией ещё во время её замужества за Агриппою. Упорный в зле, он не прерывал своих гнусных интриг и после того, как она стала женою Тиберия. Он даже разжигал в принцессе ненависть к её супругу, и полагали, что письмо, написанное Юлией к Августу с горькими жалобами на Тиберия, было внушено ей Гракхом. Поэтому он вполне заслужил изгнание, к которому присудил его Август. Переселённый на остров Керкину близ Африки, он переносил там долгую опалу с достаточным мужеством и в последние минуты показал не менее твёрдости. Солдаты, посланные убить его, нашли его на берегу острова погружённым в мрачные думы и ожидающим угрожавшей ему беды. Он просил у них короткой отсрочки, чтобы изложить в письме к жене своей Аллиарии свои последние распоряжения; после того он подставил горло и принял смертельный удар с твёрдостью, которая, по словам Тацита [1], поддержала славу имени, им носимого, тогда как жизнь его была его позором. По словам некоторых писателей, солдаты, его убившие, были присланы не прямо из Рима, но проконсулом Африки Л. Аспренасом по приказанию Тиберия, который хотел свалить на Аспренаса ответственность за смерть Гракха. Эта мелкая хитрость вполне согласуется с прочими поступками этого государя.

Так Тиберий начал обнаруживать склонность к жестокости, которая проявлялась в нём ещё с детства, как о том свидетельствует знаменитое изречение его наставника, который, желая выразить низость души и кровожадность своего ученика, назвал его «грязью, замешанною на крови» [2]. Однако в первые годы своего правления он скрывал это, и рядом с только что описанными проявлениями бесчеловечия он выказывал в остальном величайшую умеренность, которая была бы вполне достойна похвалы, если бы чувства соответствовали внешности.

Ненавидя лесть и раболепное угодничество, он не допускал, чтобы какой-либо сенатор сопровождал его носилки – ни для свиты, ни для деловых разговоров. Если в беседе или в речи к нему употреблялись льстивые выражения, он прерывал и заставлял переменить тон. Так, когда кто-то назвал его «господином» или «владыкою» – титул, которого он никогда не принимал, как я уже сказал, – он объявил, что считает это мнимо-почтительное выражение за оскорбление и приказал впредь от него воздерживаться. Другой назвал его занятия «священными» или «божественными»; он велел ему сказать «трудолюбивыми». Тот, кто заявил, что явился в сенат «по его приказанию», должен был заменить это слово и сказать «по его совету». Это делало крайне затруднительным обращение с государем, который боялся свободы и ненавидел лесть [3].

Эта строгость в отвержении лести была тем более замечательна, что сам он почти переходил границы вежливости в выражениях и оборотах, какими говорил с сенатом и с каждым из его членов. Однажды, когда он высказал мнение, противоположное мнению Гатерия, он сказал ему: «Прошу вас извинить меня, если я, как сенатор, свободно высказываюсь против вашего мнения». Обращаясь к сенату как к собранию, он выразился так [4]: «Отцы сенаторы! Я часто говорил, что государь, облечённый вами столь обширною и неограниченною властью, если хочет править хорошо и на пользу империи, должен быть смиренным рабом сената, народа, а иногда даже каждого гражданина в отдельности. Я говорил это и не раскаиваюсь. Я всегда находил и нахожу в вас господ, исполненных доброты, справедливости и самых благоприятных ко мне чувств». Он говорил слишком много, чтобы ему верили.

Примечания:

[1] Tac. Ann. I, 53.

[2] «Lutum est sanguine concretum». – Suet. in Tib. 57.

[3] Suet. in Tib. 27, 29.

[4] Dio. 57, 8.

***

Однако следует признать, что он не ограничивался пустыми словами и действительно сохранял за сенатом и магистратами возможность осуществлять свою власть. Не было ни одного дела, малого или великого, общественного или частного, по которому он не советовался бы с сенатом: будь то налоги и финансы, строительство или восстановление сооружений, набор или роспуск солдат, распределение легионов и вспомогательных войск, выбор военачальников, продление полномочий провинциальных наместников, ответы на письма иностранных царей или установление церемониала в отношении них. И он без раздражения допускал принятие решений, противоречащих его мнению. Светоний отмечает, что в одном случае, когда мнения разделились, и Тиберий присоединился к меньшинству, никто не последовал за ним.

Он всегда входил в сенат один, без свиты; а если по болезни его вносили в курульном кресле, то уже в преддверии он отпускал всех сопровождавших. Если дела были срочными или не столь важными, чтобы докладывать их собравшемуся сенату, он не принимал решения единолично. Он принимал посольства и прошения от городов и провинций только в присутствии совета, составленного из нескольких сенаторов, приглашая особенно тех, кто ранее управлял соответствующими территориями и потому лучше разбирался в вопросах.

Было бы недостаточно сказать, что он проявлял большое уважение к консулам: он оказывал им почести, вставая при их приближении и уступая им дорогу. На официальных пирах, которые он им устраивал, он встречал их у дверей своих покоев и провожал при их уходе. Он оставлял за ними столько власти, что африканские послы явились жаловаться именно к ним на то, что Цезарь, к которому они были направлены, затягивал решение их дел.

Он стремился показать, что желает сохранения прав всех должностных лиц. Когда консуляры, командовавшие армиями, написали ему с отчетом о своих подвигах, он упрекнул их за то, что они не обратились в сенат, как того требовал древний обычай. Если же они советовались с ним о военных наградах, оставляя их распределение на его усмотрение, он жаловался, что они не понимают пределов своей власти, которая давала им право решать подобные вопросы. Он похвалил претора, который в день вступления в должность собрал народ, чтобы напомнить ему, как это делалось при республике, о заслугах своих предков.

Он проявлял большое рвение в отправлении правосудия и лично следил за ним. Он часто присутствовал на заседаниях судов, становясь в стороне, чтобы не лишать претора председательского места, и слушал речи сторон. Если он замечал или ему сообщали, что судьи склоняются в пользу кого-то из-за личных симпатий, он поправлял их советами и увещеваниями. Тацит замечает, что, укрепляя таким образом права правосудия, он умалял права свободы – досадливое замечание, представляющее в дурном свете поведение, вполне достойное похвалы.

Он заботился о том, чтобы народ не был обременен чрезмерными налогами. Когда префект Египта Эмилий Рект прислал в императорскую казну сумму, превышающую положенную подать, Тиберий вместо благодарности написал ему: «Овец надо стричь, а не сдирать с них шкуру».

Он подавлял свой природно высокомерный и надменный нрав, чтобы завоевать народную любовь: посещал игры и зрелища, дабы показать, что разделяет развлечения толпы; облегчал доступ к своей особе; навещал друзей без охраны и помпы, интересовался их делами, ходатайствовал за них в судах, присутствовал на их семейных торжествах – словом, почти уравнивал себя с гражданами, сохраняя роль принцепса и императора лишь для дел, касающихся управления империей.

Все эти черты, собранные вместе, могли бы составить портрет идеального правителя. Но именно страх перед Германиком заставлял Тиберия стараться сделать свое правление приемлемым. Он не любил добродетель: он использовал ее как средство удержаться у власти вопреки популярности того, кого считал своим соперником. К нему можно применить слова Горация: «Хитрый и лукавый лис, он подражал великодушным поступкам благородного льва». Последующие события разоблачили его и странным образом опровергли столь прекрасные и похвальные начала. Но перемена произошла постепенно и подготовлялась издалека.